Друзья! Рады сообщить, что на нашем краевом портале теперь доступны для чтения работы региональных победителей и призёров Всероссийского литературного конкурса «Класс!». Юные авторы из Хабаровского края вновь доказали, что наша земля богата талантами.
Восьмой сезон проекта, который проходит при поддержке Министерства цифрового развития, Российского книжного союза и Президентского фонда культурных инициатив, собрал более 13 тысяч заявок со всей страны. Жюри, в которое вошли известные писатели Анна Матвеева, Дмитрий Воденников, Вадим Панов, Нина Дашевская и другие, отметило искренность и глубину работ наших ребят. Их рассказы — это не шаблонные сочинения, а живые, личные истории, в которых подростки 14–18 лет смело говорят о важном: о семье, о выборе, о тревогах и надеждах. Особенно трогательно звучат тексты, посвящённые теме Специальной военной операции, — авторы пишут не о войне, а о тоске по близким, о разлуке и силе духа. Есть здесь и спортивные байки, и философские антиутопии, и лёгкие, искромётные зарисовки — каждый найдёт что-то своё.
Работа финалиста Международного этапа
Тренер сказал, что у меня есть ровно три минуты.
Я сидел в углу раздевалки, обмотанный полотенцем, и смотрел на часы. Дворец спорта «Кристалл» гудел как растревоженный улей. Оттуда, из-за тяжелых дверей, доносился рев трибун — там на ринге шел бой. Главный бой вечера.
Серега поплыл, — выдохнул второй тренер, влетая в раздевалку. — Пропустил двоечку, сейчас добивают. Если его снимут…
Если его снимут, — перебил главный тренер, дядька лет пятидесяти с разбитыми в хрящ ушами, — то выйдет он.
Он посмотрел на меня. Я посмотрел на него. Пятеро на одного — так называется этот момент, когда ты остаешься один на один с решением, от которого зависит всё.
Но в данном случае пятеро на одного выглядели иначе. Пятеро — это тренер, врач команды, секундант, представитель федерации и мой собственный страх. А один — это я.
Ты готов? — спросил тренер.
Я кивнул. Готов ли я? Кто бывает готов к бою с чемпионом Европы, действующим, непобежденным, который за последний год отправил в нокаут всех, кто выходил против него? Черт возьми, да я вообще не должен был здесь быть. Я — второй номер, запасной, мальчик для битья на тренировках. Мое дело — мешки, лапы, спарринги с основным составом. Мое дело — быть тенью, а не светом.
Серегу сняли, — объявил врач, заходя в раздевалку. — Рассечение. Кровь не останавливается. Он выбыл.
Тренер выругался. Представитель федерации, толстый мужчина в очках, развел руками:
По регламенту, если боец не может продолжать, бой передается следующему по рейтингу. Это ты, — он посмотрел на меня. — Выходишь через десять минут.
Десять минут. Пятеро на одного. Пятеро человек, которые смотрели на меня и ждали, что я скажу. Что я сделаю. Ждали, что я, девятнадцатилетний пацан, выйду против монстра, который нокаутировал пятнадцать человек подряд.
Я выйду, — сказал я.
Тренер положил руку мне на плечо:
Сынок, ты понимаешь? Он тебя просто убьет. Не в переносном смысле — в прямом. У него удар как кувалда. Ты держишь удар?
Держу, — соврал я.
На самом деле я не знал. Меня никогда не били по-настоящему. В спаррингах все работали вполсилы, берегли друг друга. А этот зверь не берег никого.
Слушай сюда, — тренер наклонился ко мне, и его разбитое лицо оказалось в сантиметре от моего. — У тебя нет шанса выиграть. Ты понял? Нет. Шанса. Но у тебя есть шанс не проиграть позорно. Три минуты. Продержись три минуты первого раунда. Если продержишься — он начнет психовать, торопиться, раскроется. Во втором раунде у него упадет выносливость — он привык заканчивать быстро. В третьем… если доживешь до третьего, он выдохнется. И тогда…
И тогда? — переспросил я.
И тогда бей, — тренер сжал кулак. — Один раз. Один удар. Вложи всего себя. Если попадешь — он упадет. Они все падают, если попасть правильно.
А если не попаду?
Если не попадешь, он добьет тебя в четвертом. Но до четвертого еще дожить надо.
Врач наклеил мне пластырь над бровью — для вида, царапины там не было, но традиция требовала. Секундант замотал бинты. Представитель федерации пожал руку и ушел. Остались только тренер и я.
Помни, — сказал тренер перед самым выходом, — пятеро на одного. Это не про бокс. Это про то, что ты один, а против тебя — он, его тренер, его секунданты, его слава и твой страх. Пятеро. А ты один. Но в ринге вы будете вдвоем. И там он один, а ты один. Уравняли.
Я вышел в коридор, ведущий к рингу. Свет здесь был тусклый, а впереди, в проеме двери, сияла арена, залитая софитами. Рев толпы нарастал с каждым шагом. Я ступил в свет — и мир взорвался криком.
Он уже был там. Чемпион. Здоровенный, бритый наголо, с перебитым носом и глазами убийцы. Он смотрел на меня и улыбался. Улыбался, как кот, увидевший мышь.
В красном углу, — загремел голос диктора, — непобежденный чемпион Европы, гроза тяжелого веса, Александр «Топор» Морозов!
Зал взревел. Он вскинул перчатки, и его угловые — тренер, секунданты, массажист — захлопали, засвистели, заорали. Четверо. Плюс он сам — пятеро. Пятеро на одного меня.
В синем углу, — диктор сделал паузу, и в его голосе послышалось удивление, — дебютант, замена, Алексей Ветров!
Зал загудел разочарованно. Кто я такой? Никто. Мешок, которого сейчас размажут по рингу. Мой угол был пуст. Только тренер стоял у канатов, да секундант с ведром воды. Один. Я.
Гонг.
Я вышел на середину ринга. Он вышел тоже — легко, пружинисто, как зверь, который знает, что добыча никуда не денется. Мы коснулись перчатками. Рефери махнул рукой — бой начался.
Первые секунды я просто двигался. Джеб, еще джеб, уход, нырк. Он пропускал мои удары мимо — я даже не пытался бить сильно, только ставил руку, мешал ему прицелиться. Он пошел вперед, зажимая меня в углу.
Не останавливайся! — орал тренер. — Двигайся!
Удар. Самый обычный, прямой правой. Я видел, как его кулак летит мне в голову, и в последний момент ушел в сторону. Перчатка скользнула по виску, но силы в ударе не было — он бил на автопилоте, разминаясь.
Первая минута. Вторая. Он начал злиться. Я не падал, не убегал, но и не подставлялся. Я просто двигался, как учили, — мелкими шажками, постоянно смещаясь, не давая себя прижать.
Конец первого раунда. Гонг. Я сел в угол, и тренер наклонился ко мне:
Отлично. Три минуты есть. Теперь второй раунд. Он пойдет вперед. Будет бить серии. Твоя задача — не пропустить чистый. Закрывай голову, терпи. Три минуты второго раунда — и он сдохнет.
Я кивнул. Руки гудели, ноги дрожали, но внутри было странное спокойствие. Я сделал то, что казалось невозможным, — продержался против монстра. Значит, можно продержаться еще.
Второй раунд. Он вышел злой. Уже без улыбки, с холодной яростью во взгляде. Он бросился на меня, как бык, и я едва успел уйти от первой серии — левый-правый-левый-апперкот. Два удара прошли вскользь, один пришелся в корпус, и я охнул, согнувшись.
Терпи! — орал тренер.
Я терпел. Закрывал голову, подставлял плечи, двигался, двигался, двигался. Он молотил по моей защите, как кузнец по наковальне. Каждый удар отдавался во всем теле, руки онемели, в глазах плыло, но я стоял. Не падал. Двигался.
Гонг. Конец второго раунда. Я рухнул на табурет, и тренер брызнул мне в лицо водой.
Слушай, — зашипел он, — он выдохся. Слышишь, как дышит? Он открыл рот, у него «сопли» пошли. Он устал. Третий раунд — он пойдет добивать. Он думает, ты на последнем издыхании. Но ты не на последнем. У тебя есть силы. Ты сохранил их, пока он молотил воздух. Выходи и лови момент. Один момент. Когда он раскроется — бей.
Я поднял глаза и посмотрел в его угол. Четверо склонились над ним: тренер, секунданты, врач. Пятеро на одного. Они что-то втирали ему, массировали, поили. Они были командой. А у меня был только тренер. И я сам.
Третий раунд.
Я вышел и сразу понял — тренер прав. Морозов дышал тяжело, руки опускал ниже, удары стали короче. Но он шел вперед, потому что привык побеждать, потому что не мог остановиться. Он хотел добить меня во что бы то ни стало.
Давай, щенок! — прохрипел он, выбрасывая джеб. Я ушел. Еще джеб. Я ныркнул. Он шагнул вперед, сокращая дистанцию, и замахнулся правой — той самой кувалдой, которой нокаутировал пятнадцать человек.
Я видел этот удар. Видел, как он летит медленно, очень медленно, потому что Морозов устал и вложил в него последние силы. Я мог уйти. Я мог уклониться. Я мог просто переждать, и бой бы кончился, и я бы проиграл по очкам, но ушел бы на своих ногах.
Но тренер сказал: «Один удар».
Вместо того чтобы уйти, я шагнул вперед. Навстречу его кулаку. Навстречу смерти. И в тот момент, когда его перчатка уже коснулась моего виска, я ударил. Коротко, резко, с земли, вкладывая весь вес, всю злость, весь страх трех раундов — левый боковой в челюсть.
Мир взорвался тишиной.
Я открыл глаза и понял, что лежу на спине. Надо мной склонились лица: рефери, тренер, врач. Красные огоньки камер, гул толпы. Я попытался встать, но руки не слушались.
Лежи, лежи, — сказал тренер. — Всё хорошо.
Что случилось? — спросил я языком, который еле ворочался.
Ты его вырубил, — улыбнулся тренер. — Чистый нокаут. Твой удар прошел. А его — чуть позже. Ты упал, но он упал раньше. Ты победил.
Я закрыл глаза. Пятеро на одного. Пятеро в его углу, пятеро против меня одного. А в ринге мы были вдвоем. И он проиграл.
Толпа ревела. Мое имя скандировали десятки тысяч глоток. А я лежал на холодном полу ринга и улыбался. Потому что понял главное: иногда пятеро на одного — это не приговор. Это просто шанс стать одним на пятерых.
Серега поплыл, — выдохнул второй тренер, влетая в раздевалку. — Пропустил двоечку, сейчас добивают. Если его снимут…
Если его снимут, — перебил главный тренер, дядька лет пятидесяти с разбитыми в хрящ ушами, — то выйдет он.
Он посмотрел на меня. Я посмотрел на него. Пятеро на одного — так называется этот момент, когда ты остаешься один на один с решением, от которого зависит всё.
Но в данном случае пятеро на одного выглядели иначе. Пятеро — это тренер, врач команды, секундант, представитель федерации и мой собственный страх. А один — это я.
Ты готов? — спросил тренер.
Я кивнул. Готов ли я? Кто бывает готов к бою с чемпионом Европы, действующим, непобежденным, который за последний год отправил в нокаут всех, кто выходил против него? Черт возьми, да я вообще не должен был здесь быть. Я — второй номер, запасной, мальчик для битья на тренировках. Мое дело — мешки, лапы, спарринги с основным составом. Мое дело — быть тенью, а не светом.
Серегу сняли, — объявил врач, заходя в раздевалку. — Рассечение. Кровь не останавливается. Он выбыл.
Тренер выругался. Представитель федерации, толстый мужчина в очках, развел руками:
По регламенту, если боец не может продолжать, бой передается следующему по рейтингу. Это ты, — он посмотрел на меня. — Выходишь через десять минут.
Десять минут. Пятеро на одного. Пятеро человек, которые смотрели на меня и ждали, что я скажу. Что я сделаю. Ждали, что я, девятнадцатилетний пацан, выйду против монстра, который нокаутировал пятнадцать человек подряд.
Я выйду, — сказал я.
Тренер положил руку мне на плечо:
Сынок, ты понимаешь? Он тебя просто убьет. Не в переносном смысле — в прямом. У него удар как кувалда. Ты держишь удар?
Держу, — соврал я.
На самом деле я не знал. Меня никогда не били по-настоящему. В спаррингах все работали вполсилы, берегли друг друга. А этот зверь не берег никого.
Слушай сюда, — тренер наклонился ко мне, и его разбитое лицо оказалось в сантиметре от моего. — У тебя нет шанса выиграть. Ты понял? Нет. Шанса. Но у тебя есть шанс не проиграть позорно. Три минуты. Продержись три минуты первого раунда. Если продержишься — он начнет психовать, торопиться, раскроется. Во втором раунде у него упадет выносливость — он привык заканчивать быстро. В третьем… если доживешь до третьего, он выдохнется. И тогда…
И тогда? — переспросил я.
И тогда бей, — тренер сжал кулак. — Один раз. Один удар. Вложи всего себя. Если попадешь — он упадет. Они все падают, если попасть правильно.
А если не попаду?
Если не попадешь, он добьет тебя в четвертом. Но до четвертого еще дожить надо.
Врач наклеил мне пластырь над бровью — для вида, царапины там не было, но традиция требовала. Секундант замотал бинты. Представитель федерации пожал руку и ушел. Остались только тренер и я.
Помни, — сказал тренер перед самым выходом, — пятеро на одного. Это не про бокс. Это про то, что ты один, а против тебя — он, его тренер, его секунданты, его слава и твой страх. Пятеро. А ты один. Но в ринге вы будете вдвоем. И там он один, а ты один. Уравняли.
Я вышел в коридор, ведущий к рингу. Свет здесь был тусклый, а впереди, в проеме двери, сияла арена, залитая софитами. Рев толпы нарастал с каждым шагом. Я ступил в свет — и мир взорвался криком.
Он уже был там. Чемпион. Здоровенный, бритый наголо, с перебитым носом и глазами убийцы. Он смотрел на меня и улыбался. Улыбался, как кот, увидевший мышь.
В красном углу, — загремел голос диктора, — непобежденный чемпион Европы, гроза тяжелого веса, Александр «Топор» Морозов!
Зал взревел. Он вскинул перчатки, и его угловые — тренер, секунданты, массажист — захлопали, засвистели, заорали. Четверо. Плюс он сам — пятеро. Пятеро на одного меня.
В синем углу, — диктор сделал паузу, и в его голосе послышалось удивление, — дебютант, замена, Алексей Ветров!
Зал загудел разочарованно. Кто я такой? Никто. Мешок, которого сейчас размажут по рингу. Мой угол был пуст. Только тренер стоял у канатов, да секундант с ведром воды. Один. Я.
Гонг.
Я вышел на середину ринга. Он вышел тоже — легко, пружинисто, как зверь, который знает, что добыча никуда не денется. Мы коснулись перчатками. Рефери махнул рукой — бой начался.
Первые секунды я просто двигался. Джеб, еще джеб, уход, нырк. Он пропускал мои удары мимо — я даже не пытался бить сильно, только ставил руку, мешал ему прицелиться. Он пошел вперед, зажимая меня в углу.
Не останавливайся! — орал тренер. — Двигайся!
Удар. Самый обычный, прямой правой. Я видел, как его кулак летит мне в голову, и в последний момент ушел в сторону. Перчатка скользнула по виску, но силы в ударе не было — он бил на автопилоте, разминаясь.
Первая минута. Вторая. Он начал злиться. Я не падал, не убегал, но и не подставлялся. Я просто двигался, как учили, — мелкими шажками, постоянно смещаясь, не давая себя прижать.
Конец первого раунда. Гонг. Я сел в угол, и тренер наклонился ко мне:
Отлично. Три минуты есть. Теперь второй раунд. Он пойдет вперед. Будет бить серии. Твоя задача — не пропустить чистый. Закрывай голову, терпи. Три минуты второго раунда — и он сдохнет.
Я кивнул. Руки гудели, ноги дрожали, но внутри было странное спокойствие. Я сделал то, что казалось невозможным, — продержался против монстра. Значит, можно продержаться еще.
Второй раунд. Он вышел злой. Уже без улыбки, с холодной яростью во взгляде. Он бросился на меня, как бык, и я едва успел уйти от первой серии — левый-правый-левый-апперкот. Два удара прошли вскользь, один пришелся в корпус, и я охнул, согнувшись.
Терпи! — орал тренер.
Я терпел. Закрывал голову, подставлял плечи, двигался, двигался, двигался. Он молотил по моей защите, как кузнец по наковальне. Каждый удар отдавался во всем теле, руки онемели, в глазах плыло, но я стоял. Не падал. Двигался.
Гонг. Конец второго раунда. Я рухнул на табурет, и тренер брызнул мне в лицо водой.
Слушай, — зашипел он, — он выдохся. Слышишь, как дышит? Он открыл рот, у него «сопли» пошли. Он устал. Третий раунд — он пойдет добивать. Он думает, ты на последнем издыхании. Но ты не на последнем. У тебя есть силы. Ты сохранил их, пока он молотил воздух. Выходи и лови момент. Один момент. Когда он раскроется — бей.
Я поднял глаза и посмотрел в его угол. Четверо склонились над ним: тренер, секунданты, врач. Пятеро на одного. Они что-то втирали ему, массировали, поили. Они были командой. А у меня был только тренер. И я сам.
Третий раунд.
Я вышел и сразу понял — тренер прав. Морозов дышал тяжело, руки опускал ниже, удары стали короче. Но он шел вперед, потому что привык побеждать, потому что не мог остановиться. Он хотел добить меня во что бы то ни стало.
Давай, щенок! — прохрипел он, выбрасывая джеб. Я ушел. Еще джеб. Я ныркнул. Он шагнул вперед, сокращая дистанцию, и замахнулся правой — той самой кувалдой, которой нокаутировал пятнадцать человек.
Я видел этот удар. Видел, как он летит медленно, очень медленно, потому что Морозов устал и вложил в него последние силы. Я мог уйти. Я мог уклониться. Я мог просто переждать, и бой бы кончился, и я бы проиграл по очкам, но ушел бы на своих ногах.
Но тренер сказал: «Один удар».
Вместо того чтобы уйти, я шагнул вперед. Навстречу его кулаку. Навстречу смерти. И в тот момент, когда его перчатка уже коснулась моего виска, я ударил. Коротко, резко, с земли, вкладывая весь вес, всю злость, весь страх трех раундов — левый боковой в челюсть.
Мир взорвался тишиной.
Я открыл глаза и понял, что лежу на спине. Надо мной склонились лица: рефери, тренер, врач. Красные огоньки камер, гул толпы. Я попытался встать, но руки не слушались.
Лежи, лежи, — сказал тренер. — Всё хорошо.
Что случилось? — спросил я языком, который еле ворочался.
Ты его вырубил, — улыбнулся тренер. — Чистый нокаут. Твой удар прошел. А его — чуть позже. Ты упал, но он упал раньше. Ты победил.
Я закрыл глаза. Пятеро на одного. Пятеро в его углу, пятеро против меня одного. А в ринге мы были вдвоем. И он проиграл.
Толпа ревела. Мое имя скандировали десятки тысяч глоток. А я лежал на холодном полу ринга и улыбался. Потому что понял главное: иногда пятеро на одного — это не приговор. Это просто шанс стать одним на пятерых.
Особая гордость — Максим Храневский. Его работа вошла в число лучших не только в регионе, но и в финале всероссийского этапа. Максим стал одним из 50 финалистов сезона, пройдя строгий отбор среди тысяч участников. Уже совсем скоро он отправится в Москву на торжественную церемонию награждения. Поздравляем Максима и всех наших победителей и призёров! Желаем им новых творческих высот и ярких побед.
Работы талантливых земляков уже на нашем сайте
Читайте, вдохновляйтесь и гордитесь нашими школьниками!
Работы региональных победителей из Хабаровского края
— Я не могу пропускать тренировки, слышишь?! — кричала я, яростно сверкая глазами.
— Ты только вышла из больницы! Какие тренировки? — мама нахмурилась.
Я выдохнула. Из моих ноздрей повалил пар. По крайней мере, мне так показалось. В следующий момент произошло сразу несколько вещей:
Я придвинула к себе спортивную сумку и закинула ее на плечо. Рукой подхватила кроссовки и… выбежала из квартиры.
Что ж, наверное, мне не стоило так поступать, но как иначе? Турнир не за горами, а я не в форме! И ладно бы не получалось что-то конкретное. Так нет! Я не могу сделать вообще ничего! Предметы из рук валятся, повороты не крутятся, прыжки не прыгаются! Еще и эта новенькая, как там ее? Даша? Не важно. Главное, что эта Скорнякова явилась в зал и ведет себя там, словно королева!
От мыслей о новенькой меня передернуло. Наглая, заносчивая, высокомерная… Могу продолжать этот список до бесконечности! Но всем остальным почему-то нравится. Скорее всего, они просто очарованы ее милой мордашкой и идеальными прыжкам. Ненавижу!
В зале я быстро переоделась и вышла на ковер. Скоро придет Ирина Александровна. Если к ее приходу я не буду выглядеть так, будто только что марафон пробежала, можно уходить из спорта. Ленивые здесь не задерживаются. Но… что это? Вернее, кто? В зал вплыло, не иначе, розовое облако, которое сразу окружили все мои подруги по команде.
— А, Скорнякова, — мое лицо скривилось, и я отвернулась. И дня не проходит без перфомансов этой девчонки. Бесит!
Через пару минут, правда, весь этот почетный эскорт рассосался. Еще через пять Скорнякова вышла на ковер. В зале воцарилась тишина, которую нарушил только один голос:
— Здравствуйте, девушки!
— Здравствуйте, Ирина Александровна!
— У вас две минуты, потом засекаю двойные!
Тренировка началась. Наше негласное противостояние со Скорняковой тоже.
— Хоп! — отсчет пошел. Мы прыгали двадцать секунд. Минуту. Многие девочки побросали скакалки, это был их предел.
Но не я. И не Скорнякова.
— Тяните носки! — прокричала нам Ирина Александровна, когда время перевалило за полторы минуты.
— Саша, сдавайся! Вдруг нога отвалится? — прохрипела она.
Нога у меня действительно болела.
— Сама сдавайся! — прошипела я.
— Довольно, довольно! Молодцы, девочки! — сказала Ирина Александровна, когда секундомер отсчитал три минуты.
— Разминку проводит Беляева!
Я только кивнула. Что ж, вот и посмотрим, кто на что способен. В мыслях я злорадствовала. Живым с моей разминки не уйдет никто! Особенно Скорнякова!
Мы гнулись под невероятными углами, так, что лица становились красными от приливающей к ним крови. Суставы наши хрустели – мы ведь мастера спорта, как-никак. Старенькие уже! Подкачку я специально считала медленно. С каким удовольствием я наблюдала за Скорняковой, трясущейся, как стиральная машинка на отжиме!
— …девять, десять! Закончили! — все упали на пол. Ирина Александровна не дала нам времени на отдых:
— Марш на растяжку!
И так… это были самые ужасные пятнадцать минут сегодняшнего дня. Мое больное бедро дало о себе знать, и я поверила, что оно отвалится. Лицо мое то бледнело, то багровело, но я не издала ни звука. Вот еще! Перед Скорняковой унижаться? Она, к слову, тоже держалась достойно:
Белая как мел, она закрыла глаза и что-то бубнила себе под нос. Наверное, молила Богов, чтобы это поскорее закончилось. Но рук на пол не ставила.
— Распрыжка! — сказала Ирина Александровна, когда мы собирали конечности в одну кучу.
Поделились на две группы. Я, разумеется, оказалась в паре со Скорняковой.
— Что, Беляева, каши мало ела? Ноги еле волочишь! — злорадствовала она.
А я пыталась сохранить хорошую мину при плохой игре: бедро немело, пуская боль по всему телу.
— На себя посмотри!
Распрыжка заканчивалась, оставался последний прыжок. Скорнякова начала первой:
—…четыре, пять! — девчонки ликовали. Она сделала сложнейший прыжок, повторив его пять раз подряд, и даже не запыхалась. Моя очередь:
— Один, два, три, четыре, — приземлив четвертый прыжок почувствовала, как пол уходит из-под ног. Бедро хрустнуло и обожгло болью. Я еле сдерживала слезы.
— Саша, у тебя все в порядке? — обеспокоено поинтересовалась Ирина Александровна.
— Да! — я встала с пола и начала заново, игнорируя боль:
…четыре, пять, шесть! Я приземлилась и повернулась к Скорняковой. Ее лицо выражало крайнюю степень изумления.
— Молодец, Беляева! — воскликнула Ирина Александровна. Я просияла.
— Снимаем грузы, идем на прогоны!
Я начала с обруча. Программа новая, элементы сложные… Но я должна делать его чисто!
Тренер назвала очередь. Первой, к моему великому неудовольствию, была Скорнякова. Она почему-то решила начать с ленты, что удивительно, ведь это ее самый стабильный вид. Но ничего. Сейчас мне не до причинно-следственных связей в голове Скорняковой. Вряд ли они чем-то обусловлены. Не может же в самом деле у нее быть рабочий мозг?
Я хмыкнула сама себе.
— Беляева, готова? — прокричала мне Ирина Александровна. Я настолько сильно ушла в себя, что пропустила очередь. Вот черт!
Я кивнула Ирине Александровне. Из магнитофона полилась музыка:
Начала движение. Первый элемент. Дорожка шагов. Все было более чем гармонично. Я слилась с музыкой и делала программу в свое удовольствие. Именно за это я люблю художественную гимнастику! За возможность стать единым целым с музыкой! За полет без всяких крыльев… Я развернулась и приготовилась к последнему прыжку, только вот:
— Скорнякова! Уйди! — эта корова стояла в том месте, где я должна была закончить прыжок! Она отшатнулась. Я зло зыркнула на нее, но прыжок все-таки сделала.
Музыка закончилась. Я села на ковер и тяжело дышала.
— Так, Беляева, в принципе, неплохо! Только вот прыжок твой последний мне не понравился. Переделай! Потом покажешь. И, наверное, сразу другой вид возьмешь, — протянула Ирина Александровна.
Меня хватило только на то, чтобы согласно кивнуть.
Тренировка продолжилась.
Шли дни, плавно перетекая в недели. Слишком быстро! А говорят: «время не вода». Как не вода, если уже послезавтра мы едем на соревнования?
Под глазами у меня залегли тени, руки периодически начинали дрожать. Скорнякова на тренировках ходила мрачнее тучи, наверное, тоже переживала. Ирина Александровна гоняла всех нас до полуобморочного состояния. Уверенности такая тактика не прибавляла.
22 числа наша сборная встретилась на вокзале. Мы слишком сильно выделялись из толпы.
Сев в поезд, девочки, тайком от тренерского штаба, разложили карты. Кто-то достал печенье, кто-то – лимонад. Я не могла сосредоточиться ни на чем. Меня мутило.
Забравшись на свою вторую полку, я уставилась в потолок. Руки тряслись. Решив хоть чем-то их занять, достала из сумки тейпы. Заклеила ими бедро, которое так и не прошло. Меня это не сильно смущало: ходить могла – и слава Богу! Немного успокоившись, я снова легла на полку, прикрыв глаза, и начала мысленно прокручивать свои программы. Сама не заметила, как отключилась.
Утром меня растолкала подруга по команде, заявив, что мы приедем через двадцать минут. Я выдохнула. Быстро умылась и собрала вещи.
На вокзале уже ждал автобус, который повез нас в зал. Девчонки расселись вместе, перекидываясь шутками и поедая шоколад, пользуясь тем, что тренеры их не видят. Скорнякова сидела в центре на заднем ряду и что-то оживленно рассказывала соседкам.
Зал, в который нас привезли, был очень красивым. Раза в два больше нашего. Нас накормили завтраком – кашей, с неопознанными кусочками фруктов, и отправили заплетаться. Дальше все завертелось слишком быстро:
Жеребьевка, списки, подача музыки. Я, если честно, не поняла, куда делось время. Вот я стою у списков, а вот уже готовлюсь к выходу на ковер.
— Беляева, с Богом! — шепнула мне Ирина Александровна. Я сжала в кулаке полотенце, резко выдохнула, бросила его… и пошла.
Как говорила мне Ирина Александровна после выступления, я вывернула значение поговорки: «начать за здравие, закончить за упокой». Дерганая, я чуть не потеряла на первом элементе. Зато потом собралась и выдала идеальную программу!
В упражнении с мячом мне повезло меньше – потеряла предмет в самом начале упражнения.
По результатам первого дня соревнований я была на втором месте, отставая от Скорняковой на несколько десятых балла.
Вечером, заселившись в гостиницу, мы спускались на ужин, как вдруг кто-то схватил меня за волосы и дернул:
— Что, Беляева, думаешь, после такого позора сможешь собраться? — это была Скорнякова. Она расхохоталась и продолжила:
— Не мечтай! Ты всегда была второй! Живи с этим, неудачница! — она толкнула меня в стену. И ушла.
Я медленно осела на пол. Слова этой… ее слова что-то во мне задели.
— Неудачница! — набатом стучало в моей голове.
— Вечно вторая! — я уставилась пустым взглядом в стену напротив.
Может… она права? Может мне не место в этом спорте? Я заставила себя сдержать подступившие слезы. Слишком гордая! Гордая? Гордая!
Я вскочила с пола и унеслась в свой номер. В глазах моих загорелся огонь:
Я просто обязана выиграть! Слишком гордая, чтобы проиграть!
Следующим утром я проснулась с боевым настроем. Прическа – идеальная, макияж – убийственный.
Когда автобус привез нас к спортивному комплексу я первая побежала в зал. Двойные, разминка, растяжка – сосредоточена только на себе. Отработка программ. Все элементы точно выверены.
И вот снова – время пролетело незаметно.
— Соберись, Беляева! Порви всех! Докажи, что можешь!
Я вышла на ковер и…
— Ты никогда так не выступала! Теперь соберись на ленту, хорошо? — Ирина Александровна крепко сжимала мои плечи и вглядывалась в глаза.
Я только улыбнулась и кивнула.
В зоне kiss & cry сидели двое: Ирина Александровна и я. По результатам, которые выставили после булав, мы со Скорняковой сравнялись. Лента решала судьбу соревнований.
— Беляева Александра за упражнение с лентой набирает 27,65 балла! — сердце замерло, чтобы через секунду пуститься в пляс! Я первая!
Ирина Александровна сжала меня в объятиях. Слезы катились по ее щекам. Она что-то говорила мне, но я ничего не слышала. Перевела взгляд на свою ленту:
Красный. Из всех красок я выберу эту!
Красный – моя надежда. Красный – моя победа!
Я всхлипывала, уткнувшись лицом в плечо Ирины Александровны.
Никогда еще я не была настолько счастлива!
В то утро я проснулась с твёрдой уверенностью, что всё под контролем. Будильник звонил в 6:45. Я нажала «отложить». Потом ещё раз. И ещё. Встала в 7:15, за пять минут до выхода. Надела первую попавшуюся футболку, натянула джинсы, которые вчера валялись на стуле, схватила рюкзак и вылетела из дома без завтрака. В рюкзаке лежал несделанный доклад по истории, размокшее яблоко с прошлой недели и полторашка колы. Я бежала к остановке и думала: ничего, сегодня как-нибудь, а завтра начну новую жизнь. Эту фразу — «завтра начну новую жизнь» — я повторяла так часто, что она стёрлась до состояния пустого звука. Как мантра, которая давно не работает, но ты всё равно её бормочешь, потому что боишься замолчать.
История была третьим уроком. Я сидела за предпоследней партой, у окна, и делала вид, что читаю параграф. На самом деле я лихорадочно листала учебник в поисках хоть каких-то зацепок. Вчера я должна была сделать доклад про Куликовскую битву, но вчера я сказала себе: «Подумаю об этом завтра». Потом завтра наступило, и я сказала: «Подумаю вечером». Вечером пришло сообщение от подруги с предложением прогуляться, и я сказала: «Да ладно, успею утром». Не успела. Учительница вызвала меня к доске, я мямлила, путала даты, не могла ничего показать на карте. В классе хихикали. Она посмотрела на меня поверх очков и сказала: «Знаешь, что мне обидно? Ты ведь неглупая. Ты просто не хочешь». Я вернулась на место. Мне было стыдно. Но уже на перемене я забыла об этом — потому что пришла Женя и начала рассказывать интересную историю. И я снова улетела в мысли о завтрашнем дне, о том, как я обязательно исправлюсь.
Домой я пришла в пять. Сестра сидела на кухне с кружкой чая и смотрела в одну точку. Я бросила рюкзак в коридоре, сунула голову в дверь: «Есть что-то?» — «В холодильнике суп». — «А, ну ладно, не хочу». Я хотела пойти в комнату и залипнуть в телефон, но она вдруг сказала: «Посиди со мной». Я вздохнула, но села. Села и сразу начала листать ленту. Сестра молчала. Потом спросила: «Ты уроки сделала?» — «Сделаю». — «Когда?» — «Завтра». Она посмотрела на меня. Не зло, не устало. Как-то потерянно. «Ты знаешь, — сказала она, — я тоже так жила. В твоём возрасте. Всё откладывала. Мечты откладывала. Потом институт отложила. Потом карьеру. Потом замуж. Потом думала: вот родится ребёнок, соберусь. Родила Машку и собралась. Но уже поздно было». Я перестала листать. «Что значит поздно?» — «Поздно становиться врачом. Поздно учиться на дизайнера. Поздно начинать сначала, когда тебе под сорок, а ты одна». Я не знала, что ответить. Я никогда не думала о сестре как о человеке, у которого были мечты. Она всегда была просто сестрой. А тут вдруг оказалось, что она тоже когда-то сидела за партой, тоже говорила «подумаю завтра» — и её завтра просто не случилось. Она встала, убрала кружку в мойку. «Иди учись, — сказала она. — А я позвоню насчёт курсов английского. Может, ещё не поздно».
Я пошла в комнату. Открыла учебник. И впервые за долгое время не полезла в телефон. Наверное, вы думаете, что после такого разговора я исправилась. Нет. Я продержалась три дня. А потом всё вернулось. Потому что привычка «подумаю завтра» — это не просто лень. Это система. Когда ты десять лет откладываешь всё на потом, твой мозг перестаёт воспринимать «потом» как что-то реальное. Для тебя существует только «сейчас» и «не сейчас». А «не сейчас» длится вечно. Я замечала это во всём. В том, что у меня в телефоне скопилось две тысячи непрочитанных сообщений в общих чатах, и я думала: почитаю на выходных. В том, что я три месяца обещала бабушке приехать, а она всё ждала и пекла пирожки. В том, что на письменном столе выросла гора из тетрадей, огрызков, старых чеков и пустых бутылок, и я смотрела на неё каждый вечер и думал: разберу в субботу. Суббота приходила, я сдвигала тетради на край, и гора оставалась. Она росла. Как снежный ком. Как всё, к чему я боялась прикоснуться.
Всё рухнуло в ноябре. Среда, четыре урока. Контрольная по алгебре, которую я не учила, потому что думала, что будет в пятницу. Задание по физике, которое нужно было сдать ещё во вторник. И классный час, на котором объявили: через две недели защита проектов, а я даже тему не выбрала. Я сидела на подоконнике в коридоре и смотрела в окно. За окном было серо. Внутри было серо. Я вдруг поняла, что устала. Не от школы — от себя. От этого бесконечного бега по кругу. От обещаний, которые я даю и не выполняю. От мыслей «вот сейчас соберусь» — которые длятся годами. Ко мне подошла Арина. Мы не особо дружили, но сидели рядом на биологии. «На тебе лица нет. Ты в порядке?» — «Да так, устала просто». — «Из-за проекта?» — «И из-за проекта, и вообще». Она помолчала. «А я свой уже сделала. Просто взяла и сделала. Главное — начать». Я усмехнулась: «Легко сказать “начать”». — «А ты попробуй. Не завтра. Прямо сейчас». Я посмотрела на часы. Осталось двадцать минут до конца перемены. Что можно сделать за двадцать минут? Но я вдруг вспомнила маму. Её несбывшееся завтра. Как она ждала подходящего момента двадцать лет — и момент так и не наступил. Я достала телефон. Открыла заметки. Написала: «Проект по физике. Тема: оптические иллюзии». Потом ещё три пункта. Потом открыла браузер и нашла три статьи. Сохранила ссылки. Прошло десять минут. Я сделала то, что откладывала две недели. Не идеально, не гениально — но сделала. И впервые за долгое время мне стало легче.
Я не стала другим человеком. Я не переродилась в дисциплинированного гения. Но что-то щёлкнуло. Я не убрала стол, но выкинула пустые бутылки и сложила тетради в стопку. Гора уменьшилась — и дышать стало легче. Я не прочитала две тысячи сообщений, но ответила на пять важных — тех, где меня о чём-то спрашивали. Люди получили ответы. Я перестала быть чёрной дырой. Я не сдала все долги, но подошла к учительнице по алгебре и сказала: «Я напишу контрольную в пятницу. Можно?». Она удивилась, но разрешила. Я не купила билет к бабушке, но позвонила ей и сказала: «Баб, я приеду в воскресенье. Честно». Она заплакала. Я чуть не заплакала. Это были маленькие шаги. Я даже боялась радоваться — вдруг сорвусь, вдруг опять начну откладывать. Но я заметила одну вещь. Чем меньше я откладывала, тем меньше мне хотелось откладывать. Оказывается, привычка «сделать сейчас» — это как мышца. Сначала она слабая, дрожит, болит. Но если её тренировать, она крепнет. И однажды ты просыпаешься и понимаешь: ты уже не тот, кто был год назад. Ты больше не ждёшь понедельника, чтобы начать новую жизнь. Ты просто живёшь.
Сейчас три часа ночи. Я сижу за столом. На столе порядок. Рядом кружка чая — остыла уже, но я всё равно пью. Я пишу это сочинение. Не потому, что завтра дедлайн — хотя он, конечно, завтра. А потому, что я обещала себе. Я обещала себе, что не буду больше красть у себя время. Что перестану коллекционировать невыполненные обещания. Что буду думать о завтра — но только после того, как сделаю всё, что нужно сегодня.
В девятом классе нам говорят, что мы должны выбрать будущее. Экзамены, профессию, путь. Это страшно. Это огромный груз. Я не знаю, кем стану. Не знаю, получится ли у меня поступить, найду ли дело жизни, буду ли счастлива. Но я точно знаю: каким бы ни было моё завтра, оно будет благодарно моему сегодня. За каждый сделанный шаг. За каждый вовремя сданный долг. За каждое «сейчас» вместо «потом». Я подумаю об этом завтра. Но только о том, что уже нельзя сделать сегодня. А сегодня я сделаю всё остальное.
Бабушка дождалась меня в воскресенье. Пирожки были с капустой. Мы пили чай, и она рассказывала, как в войну бегала в школу за десять километров. Я слушала и думала: она никогда не откладывала жизнь на завтра. Она просто жила. Изо всех сил. Я хочу так же.
Домой я пришла в пять. Сестра сидела на кухне с кружкой чая и смотрела в одну точку. Я бросила рюкзак в коридоре, сунула голову в дверь: «Есть что-то?» — «В холодильнике суп». — «А, ну ладно, не хочу». Я хотела пойти в комнату и залипнуть в телефон, но она вдруг сказала: «Посиди со мной». Я вздохнула, но села. Села и сразу начала листать ленту. Сестра молчала. Потом спросила: «Ты уроки сделала?» — «Сделаю». — «Когда?» — «Завтра». Она посмотрела на меня. Не зло, не устало. Как-то потерянно. «Ты знаешь, — сказала она, — я тоже так жила. В твоём возрасте. Всё откладывала. Мечты откладывала. Потом институт отложила. Потом карьеру. Потом замуж. Потом думала: вот родится ребёнок, соберусь. Родила Машку и собралась. Но уже поздно было». Я перестала листать. «Что значит поздно?» — «Поздно становиться врачом. Поздно учиться на дизайнера. Поздно начинать сначала, когда тебе под сорок, а ты одна». Я не знала, что ответить. Я никогда не думала о сестре как о человеке, у которого были мечты. Она всегда была просто сестрой. А тут вдруг оказалось, что она тоже когда-то сидела за партой, тоже говорила «подумаю завтра» — и её завтра просто не случилось. Она встала, убрала кружку в мойку. «Иди учись, — сказала она. — А я позвоню насчёт курсов английского. Может, ещё не поздно».
Я пошла в комнату. Открыла учебник. И впервые за долгое время не полезла в телефон. Наверное, вы думаете, что после такого разговора я исправилась. Нет. Я продержалась три дня. А потом всё вернулось. Потому что привычка «подумаю завтра» — это не просто лень. Это система. Когда ты десять лет откладываешь всё на потом, твой мозг перестаёт воспринимать «потом» как что-то реальное. Для тебя существует только «сейчас» и «не сейчас». А «не сейчас» длится вечно. Я замечала это во всём. В том, что у меня в телефоне скопилось две тысячи непрочитанных сообщений в общих чатах, и я думала: почитаю на выходных. В том, что я три месяца обещала бабушке приехать, а она всё ждала и пекла пирожки. В том, что на письменном столе выросла гора из тетрадей, огрызков, старых чеков и пустых бутылок, и я смотрела на неё каждый вечер и думал: разберу в субботу. Суббота приходила, я сдвигала тетради на край, и гора оставалась. Она росла. Как снежный ком. Как всё, к чему я боялась прикоснуться.
Всё рухнуло в ноябре. Среда, четыре урока. Контрольная по алгебре, которую я не учила, потому что думала, что будет в пятницу. Задание по физике, которое нужно было сдать ещё во вторник. И классный час, на котором объявили: через две недели защита проектов, а я даже тему не выбрала. Я сидела на подоконнике в коридоре и смотрела в окно. За окном было серо. Внутри было серо. Я вдруг поняла, что устала. Не от школы — от себя. От этого бесконечного бега по кругу. От обещаний, которые я даю и не выполняю. От мыслей «вот сейчас соберусь» — которые длятся годами. Ко мне подошла Арина. Мы не особо дружили, но сидели рядом на биологии. «На тебе лица нет. Ты в порядке?» — «Да так, устала просто». — «Из-за проекта?» — «И из-за проекта, и вообще». Она помолчала. «А я свой уже сделала. Просто взяла и сделала. Главное — начать». Я усмехнулась: «Легко сказать “начать”». — «А ты попробуй. Не завтра. Прямо сейчас». Я посмотрела на часы. Осталось двадцать минут до конца перемены. Что можно сделать за двадцать минут? Но я вдруг вспомнила маму. Её несбывшееся завтра. Как она ждала подходящего момента двадцать лет — и момент так и не наступил. Я достала телефон. Открыла заметки. Написала: «Проект по физике. Тема: оптические иллюзии». Потом ещё три пункта. Потом открыла браузер и нашла три статьи. Сохранила ссылки. Прошло десять минут. Я сделала то, что откладывала две недели. Не идеально, не гениально — но сделала. И впервые за долгое время мне стало легче.
Я не стала другим человеком. Я не переродилась в дисциплинированного гения. Но что-то щёлкнуло. Я не убрала стол, но выкинула пустые бутылки и сложила тетради в стопку. Гора уменьшилась — и дышать стало легче. Я не прочитала две тысячи сообщений, но ответила на пять важных — тех, где меня о чём-то спрашивали. Люди получили ответы. Я перестала быть чёрной дырой. Я не сдала все долги, но подошла к учительнице по алгебре и сказала: «Я напишу контрольную в пятницу. Можно?». Она удивилась, но разрешила. Я не купила билет к бабушке, но позвонила ей и сказала: «Баб, я приеду в воскресенье. Честно». Она заплакала. Я чуть не заплакала. Это были маленькие шаги. Я даже боялась радоваться — вдруг сорвусь, вдруг опять начну откладывать. Но я заметила одну вещь. Чем меньше я откладывала, тем меньше мне хотелось откладывать. Оказывается, привычка «сделать сейчас» — это как мышца. Сначала она слабая, дрожит, болит. Но если её тренировать, она крепнет. И однажды ты просыпаешься и понимаешь: ты уже не тот, кто был год назад. Ты больше не ждёшь понедельника, чтобы начать новую жизнь. Ты просто живёшь.
Сейчас три часа ночи. Я сижу за столом. На столе порядок. Рядом кружка чая — остыла уже, но я всё равно пью. Я пишу это сочинение. Не потому, что завтра дедлайн — хотя он, конечно, завтра. А потому, что я обещала себе. Я обещала себе, что не буду больше красть у себя время. Что перестану коллекционировать невыполненные обещания. Что буду думать о завтра — но только после того, как сделаю всё, что нужно сегодня.
В девятом классе нам говорят, что мы должны выбрать будущее. Экзамены, профессию, путь. Это страшно. Это огромный груз. Я не знаю, кем стану. Не знаю, получится ли у меня поступить, найду ли дело жизни, буду ли счастлива. Но я точно знаю: каким бы ни было моё завтра, оно будет благодарно моему сегодня. За каждый сделанный шаг. За каждый вовремя сданный долг. За каждое «сейчас» вместо «потом». Я подумаю об этом завтра. Но только о том, что уже нельзя сделать сегодня. А сегодня я сделаю всё остальное.
Бабушка дождалась меня в воскресенье. Пирожки были с капустой. Мы пили чай, и она рассказывала, как в войну бегала в школу за десять километров. Я слушала и думала: она никогда не откладывала жизнь на завтра. Она просто жила. Изо всех сил. Я хочу так же.